Накануне коллективизации. Часть III
Oct. 24th, 2011 09:37 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
nilskyРуководство страны не хотело идти на подобный поворот в политике. Поэтому был отвергнут и такой путь смягчения продовольственных трудностей, как импорт зерна. Калинин на сессии ЦИК в апреле 1928 г. так говорил об этом предложении: „Конечно, это можно было бы сделать, и в правительстве были даже лица, которые выдвигали эту меру. Но для того, чтобы при создавшихся условиях можно было регулировать рынок, нам пришлось бы закупить за границей не менее 50-70 млн. пудов хлеба, что стоило бы около 100 млн. руб. валютой". Такую сумму „можно было бы найти лишь при сокращении других покупок, главным образом промышленного сырья. Но это сократило бы работу наших фабрик и заводов. Эта мера не оправдала бы себя, потому что задержала бы поступательный ход нашей индустриализации".
Отказавшись осуществить поворот, призванный привести политику в соответствие с экономическими законами и реальными возможностями страны, руководство видело единственный способ выхода из кризиса — чрезвычайные административные меры по отношению к крестьянству. Нет сомнений в том, что, по крайней мере, некоторые члены Политбюро понимали, какими последствиями чреват этот шаг. Вспомним, например, цитированную выше речь Рыкова с критикой предложений оппозиции о принудительном займе. Тем не менее они пошли на такой шаг, стремясь найти хоть какой-то выход из труднейшего положения, которое сложилось к началу 1928 г. Но сама острота кризиса возникла из-за того, что он не был своевременно смягчен экономическими методами, например повышением заготовительных цен или импортом зерна.
Часть руководства не шла на принятие таких мер, не желая замедлить темпы индустриализации. Но у Сталина, на наш взгляд, были и другие мотивы. К осени 1927 г. он стремился создать обстановку, в которой стали бы возможными чрезвычайные меры по отношению к крестьянству. А для этого надо было возбудить массовое недовольство населения продовольственными трудностями. Выступая с докладом об итогах пленума ЦК в апреле 1928 г., он сравнил эти чрезвычайные меры с изъятием церковных ценностей во время голода 1921 г., когда голодающие поддержали эту кампанию. И в 1928 г., подчеркивал Сталин, партия получила возможность „связать решительную борьбу против кулацко-спекулянтских элементов деревни с борьбой за кровные интересы широких масс трудящихся". Создание предпосылок для принятия чрезвычайных мер являлось логическим продолжением сталинской политики обострения положения в стране, которая проявилась еще летом 1927 г. в борьбе с „вдруг" вспыхнувшей активностью террористов и шпионов, а позднее — в арестах инженеров Донбасса по обвинению во вредительстве. Напряженность в стране нужна была Сталину для борьбы за власть, ибо его авторитет возрастал именно в ходе борьбы с врагами.
ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЕ МЕРЫ И ИХ ПОСЛЕДСТВИЯ
Чрезвычайные меры, осуществлявшиеся в соответствии с директивами ЦК от 6 января и 13 февраля, представляли собой систему административных действий, призванных решить две основные задачи: 1) изъять у крестьян деньги, оставшиеся после уплаты налоговых платежей, и тем самым вынудить их увеличить продажу хлеба плановым заготовителям для получения средств на неотложные нужды; 2) конфисковать излишки зерна у крестьян, имевших большие запасы.
Первая задача решалась выпуском займа укрепления крестьянского хозяйства и применением закона о самообложении крестьянского населения. На практике облигации займа распространялись принудительно, в первую очередь среди зажиточных крестьян. Самообложение крестьян в форме сбора средств на удовлетворение культурно-хозяйственных нужд деревни существовало давно, но с начала 1928 г. оно стало использоваться как метод принудительного изъятия денег, главным образом у зажиточных крестьян, ибо распределение самообложения между крестьянами происходило по классовому принципу.
Для решения второй задачи была использована ст. 107 Уголовного кодекса РСФСР (и аналогичная ей ст. 127 УК УССР), которая предусматривала лишение свободы сроком до трех лет с полной или частичной конфискацией имущества за „злостное повышение цен на товары путем скупки, сокрытия или невыпуска таковых на рынок". Зажиточных крестьян обвиняли в спекуляции за то, что они задерживали продажу хлеба, но, по существу, это обвинение было необоснованным — ведь они не скупали, а сами производили зерно.
Директива ЦК от 13 февраля предусматривала, что ст. 107 должна применяться к тем хозяйствам, у которых товарные излишки превышали 2000 пудов. Это были действительно крупные хозяйства, но их в большинстве районов было немного, и вскоре местные партийные органы стали обращаться в ЦК с просьбой снизить для их региона эту цифру. Нередко, не дожидаясь разрешения, они применяли ст. 107 к средним хозяйствам. Восьмого марта Наркомат юстиции выпустил циркуляр, в котором указывалось, что цифра 2000 пудов, установленная для Сибири, не является обязательной для других областей и губерний и может на местах снижаться. Этот циркуляр находился в явном противоречии с директивой ЦК, в которой никаких оговорок о том, что цифра 2000 пудов относится только к Сибири, не было. Получив циркуляр, Пензенский губком запросил ЦК, согласован ли циркуляр НКЮ с ЦК. Как констатировал секретарь губкома, „ответа мы не получили".
Это было весьма многозначительное молчание. Оно свидетельствовало об обострении разногласий в руководстве. Хотя решение о чрезвычайных мерах было принято в Политбюро единогласно, некоторые его члены, в первую очередь Рыков, не хотели, чтобы они выходили за рамки, установленные директивой от 13 февраля. Отдельные ответственные работники, несогласные с чрезвычайными мерами, ушли со своих постов. Так, в середине февраля был освобожден от исполнения своих обязанностей нарком земледелия РСФСР с 1923 г. А.Смирнов, а несколько позднее оба его давних заместителя — И.Теодорович и А.Свидерский.
Но широкого несогласия в руководящих кругах с чрезвычайными мерами не было, несмотря на то, что не прошло и месяца с того дня, как XV съезд партии отверг значительно менее обременительное для крестьян предложение оппозиции о займе. Тем не менее пересмотр взглядов, по существу, не носил такого радикального характера, как это кажется на первый взгляд. Ведь большинство руководства еще в 1926 г. встало на путь ограничения роста зажиточных крестьянских хозяйств. Бухаринский лозунг форсированного наступления на кулачество родился не на пустом месте, он сам являлся показателем вполне определенных настроений в руководстве. Да и широкий партийный актив был психологически подготовлен к чрезвычайным мерам после XV съезда партии, в резолюции которого говорилось о создавшейся возможности „более решительного наступления на кулака".
Чрезвычайные меры и в установленных ЦК рамках были весьма жестоки. Практика же далеко выходила за эти рамки. Так, ст. 107 применялась к хозяйствам, имевшим излишки менее 500 пудов, причем зачастую конфисковывались не только хлебопродукты, но и сельскохозяйственные машины, т.е. подрывалась производственная база хозяйства. Нередки были случаи конфискации хлебных излишков без всякого судебного применения ст. 107 посредством насилия, избиений, арестов. На Украине кроме ст. 127 УК УССР для обоснования конфискаций применялся закон о наказании за неправильное хранение зерна и порчу его вредителями. Он открывал новые возможности для произвола.
О том, как это делалось, свидетельствуют следующие строки из постановления Политбюро ЦК КПУ от 5 февраля 1928 г.: „Проводя твердо в жизнь закон о порядке хранения зерна и борьбе с вредителями, в то же время не допускать никаких извращений в проведении соответствующих мероприятий, как, например, искусственное подсыпание долгоносиков при осмотре амбаров и т.п."
К проведению хлебозаготовок были привлечены органы ОГПУ и милиции. На село было командировано огромное число партийных и советских работников из городов. Так, за январь — март 1928 г. было мобилизовано 3580 ответственных работников губернского и окружного масштаба и 26 тыс. уездных, районных и волостных работников. Они получили право отменять решения местных органов и разговаривали с крестьянами „грозным басом пролетарской диктатуры", как выразился один из таких уполномоченных на Урале. Уполномоченные ходили по деревенским дворам, требуя сдачи излишков хлеба и отбирая у крестьян расписки в том, что те привезут зерно. Для того, чтобы создать внутри крестьянства опору, облегчающую проведение чрезвычайных мер, был использован прием из арсенала „военного коммунизма" — 25% конфискованного хлеба передавалось беднякам в порядке долгосрочного кредита.
Чрезвычайные меры позволили значительно увеличить плановые хлебозаготовки, особенно в I квартале 1928 г., когда было заготовлено на 75,6% больше, чем в предыдущем квартале, в том числе в январе заготовки выросли на 84,4% по сравнению с декабрем 1927 г. и в феврале на 46,4% по сравнению с январем. Однако этот успех был достигнут дорогой ценой. Резко ухудшилось отношение крестьян к Советской власти, появились антисоветские листовки, участились террористические акты против представителей власти. Зажиточные крестьяне стали отказываться от аренды земли, продавали сельскохозяйственную технику, сокращали свои посевы весной 1928 г.
Стремясь предотвратить общее сокращение посевных площадей, СНК СССР принял в конце февраля постановление о мерах по расширению яровых посевов. Для того, чтобы его выполнить, местные органы прибегли к новому витку административных мер. Так, была использована статья Земельного кодекса, которая предоставляла право судебно-земельным комиссиям отбирать землю на срок севооборота в том случае, если она беспричинно пустует. Зажиточных крестьян, имевших рабочий скот и сельскохозяйственные машины, обязывали обрабатывать землю тем малообеспеченным крестьянам, которые не имели тягловой силы. Соответствующие договоры заключались через комитеты крестьянской взаимопомощи, которые должны были гарантировать оплату за произведенную работу. Однако впоследствии эти комитеты отказались от платы, а сами бедняки не имели средств. Зажиточные крестьяне оказались обманутыми, и, когда в следующую посевную кампанию осенью их попытались снова обязать сделать ту же работу, они категорически отказались. По данным ЦСУ, в целом по всем группам хозяйств посевные площади весной не уменьшились. Однако здесь впервые проявилась та болезнь, которая в 1928 г. поразила нашу статистику, — приписки, совершавшиеся в угоду руководству, которое хочет видеть свои решения выполненными.
По мере того как все острее проявлялись отрицательные последствия чрезвычайных мер, в руководстве начали громче звучать голоса тех, кто стремился их отменить. Первого апреля Рыков подписал письмо руководителям местных советских органов о борьбе с принудительным размещением займа укрепления крестьянского хозяйства. Проходивший с 6 по 11 апреля пленум ЦК постановил, что „по мере ликвидации затруднений в хлебозаготовках должна отпасть та часть мероприятий партии, которая имела экстраординарный характер". Вместе с тем пленум ЦК поставил задачу выполнить годовой план хлебозаготовок, для чего требовалось заготовить в апреле — июне значительно больше, чем в соответствующий период предыдущих лет.
Это решение было явной ошибкой. К тому времени перебои в снабжении хлебом были в значительной мере изжиты благодаря заготовкам I квартала 1928 г. и острой необходимости ставить перед местными органами задачу во что бы то ни стало выполнить годовой план хлебозаготовок не было, тем более что из-за тяжелых метеорологических условий погибла значительная часть озимых посевов, всего по СССР около 6,5 млн. га. Особенно тяжело пострадали районы товарного зернового хозяйства, Украина и Северный Кавказ. В ряде районов Украины погибло более 75% озимых посевов. Гибель озимых повышала значение страховых фондов крестьян, даже если их потеря была частично компенсирована пересевом весной.
В таких условиях обещание отменить чрезвычайные меры и требование выполнить годовой план оказались несовместимы. Надо было что-то выбирать, и сталинское большинство в руководстве пренебрегло обещанием пленума ЦК. Такому выбору способствовала напряженная внутриполитическая обстановка, которая еще больше обострилась после опубликования 10 марта сообщения о раскрытии контрреволюционного экономического заговора в угольной промышленности. Несчастные случаи на шахтах, недостатки в их работе были объяснены кознями инженеров-вредителей. „Шахтинское дело" породило невиданный с начала нэпа всплеск „спецеедства", поиск вредителей и в других отраслях народного хозяйства.
Нажим на крестьянство во II квартале 1928 г. еще больше усилился, причем он распространился на основные массы крестьян, а не только на зажиточных, у которых уже в I квартале 1928 г. была изъята основная часть хлебных излишков. На это обращал особое внимание секретарь Роменского окружкома партии, который писал 16 апреля в ЦК ВКП(б) и ЦК Компартии Украины: „Апрельское заседание для нашего округа выполнять придется лишь при условии жесткого нажима не только на кулацкие слои, но и на все середняцкие элементы, имеющие возможные запасы, что касается товарного запаса хлеба у крестьянства, наш вывод такой, что они почти исчерпаны в округе, и выполнение апрельского плана должно проходить за счет имеющихся крестьянских страховых запасов. Это и будет составлять особую трудность хлебозаготовок. Отсюда мы считаем необходимым подчеркнуть возможное резкое ухудшение политического настроения крестьянства, в частности его середняцкой части, а также оживление контрреволюционных элементов и их деятельности. Приступая с решительным нажимом к выполнению директивы ЦК, мы считаем необходимым осветить не только трудности этой работы, но и возможные неблагоприятные политические результаты".
Как бы в ответ на подобные письма, указывающие на то, что хлебозаготовки должны затронуть страховые запасы, Политбюро ЦК КПУ 21 апреля приняло такое решение: „Признать, что в округах должно оставаться не более месячного запаса хлеба". А еще через 9 дней (30 апреля) новое постановление: „Во изменение постановления ПБ от 21 апреля считать, что в округах должен оставаться максимум двухнедельный запас хлеба. Причем в отдельных округах этот запас должен регулироваться НКТоргом в зависимости от действительных заготовок в данном округе".
Для оценки этого постановления надо иметь в виду, что минимальным страховым фондом перед сбором нового урожая считался запас, обеспечивающий удовлетворение двухмесячной продовольственной и кормовой потребности. А при плохих видах на урожаи (именно такая ситуация сложилась на Украине после гибели озимых) крестьяне стремились его значительно увеличить. Отсюда понятно, какими драконовскими методами пришлось вынуждать крестьян сдавать хлебопродукты. Органы ОГПУ по заданию партийных органов расширили репрессии против недовольных крестьян. Как формулировалось в партийных документах, был проведен ряд операций „по изъятию контрреволюционных элементов на селе". Такими жестокими мерами в мае — июне удалось увеличить заготовки по сравнению с апрелем на 22,7 и 50% соответственно, но в целом за квартал зерновых и маслосемян было заготовлено 60 млн. пудов вместо 100 млн., которые требовались для выполнения годового плана. „Довесок" за последний квартал хлебозаготовительной кампании составил менее 10% от заготовок предыдущих трех кварталов и никак не мог оправдать то ухудшение отношения крестьян к Советской власти, которое произошло в эти месяцы.
Это ухудшение побудило сторонников продолжения нэпа потребовать отмены чрезвычайных мер. Их требование было принято июльским Пленумом ЦК. Однако противники Сталина в Политбюро Бухарин, Рыков, Томский сделали на этом пленуме принципиальную ошибку — не поставили прямо вопрос о снятии Сталина с поста генсека. Не исключено, что было уже поздно, и большинство ЦК поддержало бы Сталина, но это было необходимо для сплочения колеблющихся членов ЦК. Тогда исход борьбы предсказать было труднее. Во всяком случае сам Сталин опасался открытого столкновения, поэтому неоднократно на протяжении 1928 г. публично отрицал наличие разногласий в Политбюро. В закулисной же борьбе Сталин без труда переиграл своих противников, тем белее, что время работало на него. Дело в том, что отмена чрезвычайных мер сама по себе не могла восстановить подорванного доверия основной массы крестьян к политике партии. Требовались значительно более кардинальные шаги по возвращению к политике 1925 г., которые бы могли убедить крестьян в том, что чрезвычайные меры не повторятся. Снятие Сталина было как раз необходимо для осуществления таких действий и само по себе могло служить доказательством разрыва с политикой чрезвычайных мер.
Крестьянские хозяйства, не только зажиточные, но и середняцкие, потеряв стимулы к развитию производства, стали его свертывать. Особенно болезненно шел этот процесс в районах товарного зернового хозяйства. Например, на Северном Кавказе посевные площади осенью уменьшились даже по официальным данным ЦСУ на 18%, а по оценке председателя организационно-планового бюро Госплана РСФСР П.Парфенова не меньше чем на 31%. Осенью 1928 г. Парфенов подробно знакомился с положением дел на Северном Кавказе и 22 ноября, по совету Калинина, направил докладную записку в ЦК. В ней он изложил свои впечатления от пребывания на Северном Кавказе и нарисовал яркую картину развала всей сельской жизни в результате применения чрезвычайных мер.
Парфенов сообщал о потере интереса крестьян к повышению культуры сельскохозяйственного производства после лишения избирательных прав многих крестьян-культурников в начале 1927 г. „Агрономы отмечают, что за последние два года к ним совершенно никто не обращался с вопросами производственного значения". Те же крестьяне, которые, например, вырастили при содействии агрономов племенной скот, были в соответствии с принятым в апреле 1928 г. новым положением о сельскохозяйственном налоге обложены в индивидуальном порядке, а не по общим ставкам. Для них налог был увеличен в несколько раз. Тысячи крестьян было, по словам Парфенова, „окулачено, а потом разорено только за то, что они завели себе машины, хороших жеребцов и племенных коров, дома покрыли железом, мыли полы и ели на тарелках". Отсюда он делал вывод: „Как можно всерьез требовать сейчас от мужика, чтобы он культурно вел хозяйство, культурно обрабатывал землю, культурно ухаживал за скотом и за жильем, когда каждый грамотный (да и не только грамотный) мужик знает тысячи конкретных фактов, режущих глаза и нервы, которые утверждают его в обратном, что этим теперь заниматься весьма рискованно: запишут в кулаки, поставят вне закона, выгонят детей из школы, обложат непосильным налогом".
Изгнание детей зажиточных крестьян из школы, о котором упоминал Парфенов, являлось следствием решения местных партийных органов принимать детей в сельские школы по классовому принципу — вначале детей бескоровных, затем однокоровных и т.д. Так как школьные здания были небольшими, для детей более обеспеченных крестьян не осталось мест. Их родители бросились продавать коров и, получив справки об их продаже, снова направились в школы, но уже было поздно. Когда же начались холода, дети бедняков, не имевшие теплой одежды и обуви, не смогли ходить в школу. В итоге и коров распродали, и школы оказались полупустые.
В результате чрезвычайных мер даже в таком сравнительно богатом районе, как Северный Кавказ, возникли серьезные продовольственные трудности. В крупных городах появились громадные очереди за хлебом, была введена карточная система. „В некоторых городах (Темрюк, Краснодар) в очередь за хлебом становятся почти с вечера", — констатировал Парфенов. Усилился поток мешочников в станицы Кубани из районов потребляющей полосы. Парфенов отмечал, что „вокруг многих станиц расположились целые таборы беженцев". Усиление напряженности в деревне привело к резкому росту хулиганства и грабежей. Как писал Парфенов, „после 5-ти часов вечера, когда стемнеет, на улицу показываться не рекомендуется, особенно приезжему человеку или человеку с портфелем, вас закидают грязью, изобьют палками, а портфель могут отнять". Такая реакция была связана с тем, что крестьяне именно в чужих людях, особенно начальственного вида, видели виновников своих бед. Парфенов замечал, что в ходе чрезвычайных мер пришлось заменить многих председателей станичных советов работниками, присланными из других мест, которые не имели родственных, соседских, дружеских связей с местным населением, мешавших местных работникам осуществлять репрессии.
Вся обстановка, сложившаяся в деревне в результате применения чрезвычайных мер, побуждала крестьян, в первую очередь тех, кто лучше других понимал, что происходит, покинуть село, перебраться в город. На это обращал внимание и Парфенов: „Быть рабочим — мечта подавляющего большинства как казаков, так и иногородних".
В то же время сами рабочие, испытывавшие в последние месяцы 1928 г. продовольственные трудности, никак не могли быть довольны создавшимся положением. На общем собрании рабочих и служащих Подольского механического завода по случаю посещения его Калининым 5 октября 1928 г. многие выступавшие ругали Советскую власть, утверждали, что при царизме жить было лучше, требовали от руководства страны срочно улучшить положение. Например, один из рабочих говорил: „Примите экстренные меры, т. Калинин, а то вам по шапке попадет". Попытки выступавших коммунистов защищать политику Советской власти прерывались аудиторией.
В условиях массового недовольства политикой партии те руководители, которые поняли ошибочность взятого курса, не решились открыто выступить против него. Они боялись, что открытый раскол усилит враждебные Советской власти силы и будет поставлена под угрозу руководящая роль партии в стране. Это была безусловно ошибка. Как уже говорилось, их своевременное открытое выступление (не позже чем на июльском Пленуме ЦК 1928 г.) могло бы сплотить членов партии — противников сталинского курса. А то, что таковых было немало, видно хотя бы из факта снятия многих партийных и советских работников за отказ от применения чрезвычайных мер. Лидеры „правого уклона", вероятно, считали, что со временем, когда губительные последствия сталинского курса станут проявляться еще отчетливее, им будет легче его победить. Но они не учли психологии большинства членов ЦК. По мере того, как обострялось недовольство народа, многие члены ЦК укреплялись в мысли о том, что во главе страны должен стоять именно такой лидер, как Сталин, способный навести порядок и удержать власть партии. Кроме того, были и такие руководители, которые поддерживали Сталина потому, что пришли к выводу — Сталина победить все равно не удастся и выступление против него может только лишить их привилегированного положения.
Источник: Голанд Ю.М. Кризисы, разрушившие НЭП. - М., 1991
Отказавшись осуществить поворот, призванный привести политику в соответствие с экономическими законами и реальными возможностями страны, руководство видело единственный способ выхода из кризиса — чрезвычайные административные меры по отношению к крестьянству. Нет сомнений в том, что, по крайней мере, некоторые члены Политбюро понимали, какими последствиями чреват этот шаг. Вспомним, например, цитированную выше речь Рыкова с критикой предложений оппозиции о принудительном займе. Тем не менее они пошли на такой шаг, стремясь найти хоть какой-то выход из труднейшего положения, которое сложилось к началу 1928 г. Но сама острота кризиса возникла из-за того, что он не был своевременно смягчен экономическими методами, например повышением заготовительных цен или импортом зерна.
Часть руководства не шла на принятие таких мер, не желая замедлить темпы индустриализации. Но у Сталина, на наш взгляд, были и другие мотивы. К осени 1927 г. он стремился создать обстановку, в которой стали бы возможными чрезвычайные меры по отношению к крестьянству. А для этого надо было возбудить массовое недовольство населения продовольственными трудностями. Выступая с докладом об итогах пленума ЦК в апреле 1928 г., он сравнил эти чрезвычайные меры с изъятием церковных ценностей во время голода 1921 г., когда голодающие поддержали эту кампанию. И в 1928 г., подчеркивал Сталин, партия получила возможность „связать решительную борьбу против кулацко-спекулянтских элементов деревни с борьбой за кровные интересы широких масс трудящихся". Создание предпосылок для принятия чрезвычайных мер являлось логическим продолжением сталинской политики обострения положения в стране, которая проявилась еще летом 1927 г. в борьбе с „вдруг" вспыхнувшей активностью террористов и шпионов, а позднее — в арестах инженеров Донбасса по обвинению во вредительстве. Напряженность в стране нужна была Сталину для борьбы за власть, ибо его авторитет возрастал именно в ходе борьбы с врагами.
ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЕ МЕРЫ И ИХ ПОСЛЕДСТВИЯ
Чрезвычайные меры, осуществлявшиеся в соответствии с директивами ЦК от 6 января и 13 февраля, представляли собой систему административных действий, призванных решить две основные задачи: 1) изъять у крестьян деньги, оставшиеся после уплаты налоговых платежей, и тем самым вынудить их увеличить продажу хлеба плановым заготовителям для получения средств на неотложные нужды; 2) конфисковать излишки зерна у крестьян, имевших большие запасы.
Первая задача решалась выпуском займа укрепления крестьянского хозяйства и применением закона о самообложении крестьянского населения. На практике облигации займа распространялись принудительно, в первую очередь среди зажиточных крестьян. Самообложение крестьян в форме сбора средств на удовлетворение культурно-хозяйственных нужд деревни существовало давно, но с начала 1928 г. оно стало использоваться как метод принудительного изъятия денег, главным образом у зажиточных крестьян, ибо распределение самообложения между крестьянами происходило по классовому принципу.
Для решения второй задачи была использована ст. 107 Уголовного кодекса РСФСР (и аналогичная ей ст. 127 УК УССР), которая предусматривала лишение свободы сроком до трех лет с полной или частичной конфискацией имущества за „злостное повышение цен на товары путем скупки, сокрытия или невыпуска таковых на рынок". Зажиточных крестьян обвиняли в спекуляции за то, что они задерживали продажу хлеба, но, по существу, это обвинение было необоснованным — ведь они не скупали, а сами производили зерно.
Директива ЦК от 13 февраля предусматривала, что ст. 107 должна применяться к тем хозяйствам, у которых товарные излишки превышали 2000 пудов. Это были действительно крупные хозяйства, но их в большинстве районов было немного, и вскоре местные партийные органы стали обращаться в ЦК с просьбой снизить для их региона эту цифру. Нередко, не дожидаясь разрешения, они применяли ст. 107 к средним хозяйствам. Восьмого марта Наркомат юстиции выпустил циркуляр, в котором указывалось, что цифра 2000 пудов, установленная для Сибири, не является обязательной для других областей и губерний и может на местах снижаться. Этот циркуляр находился в явном противоречии с директивой ЦК, в которой никаких оговорок о том, что цифра 2000 пудов относится только к Сибири, не было. Получив циркуляр, Пензенский губком запросил ЦК, согласован ли циркуляр НКЮ с ЦК. Как констатировал секретарь губкома, „ответа мы не получили".
Это было весьма многозначительное молчание. Оно свидетельствовало об обострении разногласий в руководстве. Хотя решение о чрезвычайных мерах было принято в Политбюро единогласно, некоторые его члены, в первую очередь Рыков, не хотели, чтобы они выходили за рамки, установленные директивой от 13 февраля. Отдельные ответственные работники, несогласные с чрезвычайными мерами, ушли со своих постов. Так, в середине февраля был освобожден от исполнения своих обязанностей нарком земледелия РСФСР с 1923 г. А.Смирнов, а несколько позднее оба его давних заместителя — И.Теодорович и А.Свидерский.
Но широкого несогласия в руководящих кругах с чрезвычайными мерами не было, несмотря на то, что не прошло и месяца с того дня, как XV съезд партии отверг значительно менее обременительное для крестьян предложение оппозиции о займе. Тем не менее пересмотр взглядов, по существу, не носил такого радикального характера, как это кажется на первый взгляд. Ведь большинство руководства еще в 1926 г. встало на путь ограничения роста зажиточных крестьянских хозяйств. Бухаринский лозунг форсированного наступления на кулачество родился не на пустом месте, он сам являлся показателем вполне определенных настроений в руководстве. Да и широкий партийный актив был психологически подготовлен к чрезвычайным мерам после XV съезда партии, в резолюции которого говорилось о создавшейся возможности „более решительного наступления на кулака".
Чрезвычайные меры и в установленных ЦК рамках были весьма жестоки. Практика же далеко выходила за эти рамки. Так, ст. 107 применялась к хозяйствам, имевшим излишки менее 500 пудов, причем зачастую конфисковывались не только хлебопродукты, но и сельскохозяйственные машины, т.е. подрывалась производственная база хозяйства. Нередки были случаи конфискации хлебных излишков без всякого судебного применения ст. 107 посредством насилия, избиений, арестов. На Украине кроме ст. 127 УК УССР для обоснования конфискаций применялся закон о наказании за неправильное хранение зерна и порчу его вредителями. Он открывал новые возможности для произвола.
О том, как это делалось, свидетельствуют следующие строки из постановления Политбюро ЦК КПУ от 5 февраля 1928 г.: „Проводя твердо в жизнь закон о порядке хранения зерна и борьбе с вредителями, в то же время не допускать никаких извращений в проведении соответствующих мероприятий, как, например, искусственное подсыпание долгоносиков при осмотре амбаров и т.п."
К проведению хлебозаготовок были привлечены органы ОГПУ и милиции. На село было командировано огромное число партийных и советских работников из городов. Так, за январь — март 1928 г. было мобилизовано 3580 ответственных работников губернского и окружного масштаба и 26 тыс. уездных, районных и волостных работников. Они получили право отменять решения местных органов и разговаривали с крестьянами „грозным басом пролетарской диктатуры", как выразился один из таких уполномоченных на Урале. Уполномоченные ходили по деревенским дворам, требуя сдачи излишков хлеба и отбирая у крестьян расписки в том, что те привезут зерно. Для того, чтобы создать внутри крестьянства опору, облегчающую проведение чрезвычайных мер, был использован прием из арсенала „военного коммунизма" — 25% конфискованного хлеба передавалось беднякам в порядке долгосрочного кредита.
Чрезвычайные меры позволили значительно увеличить плановые хлебозаготовки, особенно в I квартале 1928 г., когда было заготовлено на 75,6% больше, чем в предыдущем квартале, в том числе в январе заготовки выросли на 84,4% по сравнению с декабрем 1927 г. и в феврале на 46,4% по сравнению с январем. Однако этот успех был достигнут дорогой ценой. Резко ухудшилось отношение крестьян к Советской власти, появились антисоветские листовки, участились террористические акты против представителей власти. Зажиточные крестьяне стали отказываться от аренды земли, продавали сельскохозяйственную технику, сокращали свои посевы весной 1928 г.
Стремясь предотвратить общее сокращение посевных площадей, СНК СССР принял в конце февраля постановление о мерах по расширению яровых посевов. Для того, чтобы его выполнить, местные органы прибегли к новому витку административных мер. Так, была использована статья Земельного кодекса, которая предоставляла право судебно-земельным комиссиям отбирать землю на срок севооборота в том случае, если она беспричинно пустует. Зажиточных крестьян, имевших рабочий скот и сельскохозяйственные машины, обязывали обрабатывать землю тем малообеспеченным крестьянам, которые не имели тягловой силы. Соответствующие договоры заключались через комитеты крестьянской взаимопомощи, которые должны были гарантировать оплату за произведенную работу. Однако впоследствии эти комитеты отказались от платы, а сами бедняки не имели средств. Зажиточные крестьяне оказались обманутыми, и, когда в следующую посевную кампанию осенью их попытались снова обязать сделать ту же работу, они категорически отказались. По данным ЦСУ, в целом по всем группам хозяйств посевные площади весной не уменьшились. Однако здесь впервые проявилась та болезнь, которая в 1928 г. поразила нашу статистику, — приписки, совершавшиеся в угоду руководству, которое хочет видеть свои решения выполненными.
По мере того как все острее проявлялись отрицательные последствия чрезвычайных мер, в руководстве начали громче звучать голоса тех, кто стремился их отменить. Первого апреля Рыков подписал письмо руководителям местных советских органов о борьбе с принудительным размещением займа укрепления крестьянского хозяйства. Проходивший с 6 по 11 апреля пленум ЦК постановил, что „по мере ликвидации затруднений в хлебозаготовках должна отпасть та часть мероприятий партии, которая имела экстраординарный характер". Вместе с тем пленум ЦК поставил задачу выполнить годовой план хлебозаготовок, для чего требовалось заготовить в апреле — июне значительно больше, чем в соответствующий период предыдущих лет.
Это решение было явной ошибкой. К тому времени перебои в снабжении хлебом были в значительной мере изжиты благодаря заготовкам I квартала 1928 г. и острой необходимости ставить перед местными органами задачу во что бы то ни стало выполнить годовой план хлебозаготовок не было, тем более что из-за тяжелых метеорологических условий погибла значительная часть озимых посевов, всего по СССР около 6,5 млн. га. Особенно тяжело пострадали районы товарного зернового хозяйства, Украина и Северный Кавказ. В ряде районов Украины погибло более 75% озимых посевов. Гибель озимых повышала значение страховых фондов крестьян, даже если их потеря была частично компенсирована пересевом весной.
В таких условиях обещание отменить чрезвычайные меры и требование выполнить годовой план оказались несовместимы. Надо было что-то выбирать, и сталинское большинство в руководстве пренебрегло обещанием пленума ЦК. Такому выбору способствовала напряженная внутриполитическая обстановка, которая еще больше обострилась после опубликования 10 марта сообщения о раскрытии контрреволюционного экономического заговора в угольной промышленности. Несчастные случаи на шахтах, недостатки в их работе были объяснены кознями инженеров-вредителей. „Шахтинское дело" породило невиданный с начала нэпа всплеск „спецеедства", поиск вредителей и в других отраслях народного хозяйства.
Нажим на крестьянство во II квартале 1928 г. еще больше усилился, причем он распространился на основные массы крестьян, а не только на зажиточных, у которых уже в I квартале 1928 г. была изъята основная часть хлебных излишков. На это обращал особое внимание секретарь Роменского окружкома партии, который писал 16 апреля в ЦК ВКП(б) и ЦК Компартии Украины: „Апрельское заседание для нашего округа выполнять придется лишь при условии жесткого нажима не только на кулацкие слои, но и на все середняцкие элементы, имеющие возможные запасы, что касается товарного запаса хлеба у крестьянства, наш вывод такой, что они почти исчерпаны в округе, и выполнение апрельского плана должно проходить за счет имеющихся крестьянских страховых запасов. Это и будет составлять особую трудность хлебозаготовок. Отсюда мы считаем необходимым подчеркнуть возможное резкое ухудшение политического настроения крестьянства, в частности его середняцкой части, а также оживление контрреволюционных элементов и их деятельности. Приступая с решительным нажимом к выполнению директивы ЦК, мы считаем необходимым осветить не только трудности этой работы, но и возможные неблагоприятные политические результаты".
Как бы в ответ на подобные письма, указывающие на то, что хлебозаготовки должны затронуть страховые запасы, Политбюро ЦК КПУ 21 апреля приняло такое решение: „Признать, что в округах должно оставаться не более месячного запаса хлеба". А еще через 9 дней (30 апреля) новое постановление: „Во изменение постановления ПБ от 21 апреля считать, что в округах должен оставаться максимум двухнедельный запас хлеба. Причем в отдельных округах этот запас должен регулироваться НКТоргом в зависимости от действительных заготовок в данном округе".
Для оценки этого постановления надо иметь в виду, что минимальным страховым фондом перед сбором нового урожая считался запас, обеспечивающий удовлетворение двухмесячной продовольственной и кормовой потребности. А при плохих видах на урожаи (именно такая ситуация сложилась на Украине после гибели озимых) крестьяне стремились его значительно увеличить. Отсюда понятно, какими драконовскими методами пришлось вынуждать крестьян сдавать хлебопродукты. Органы ОГПУ по заданию партийных органов расширили репрессии против недовольных крестьян. Как формулировалось в партийных документах, был проведен ряд операций „по изъятию контрреволюционных элементов на селе". Такими жестокими мерами в мае — июне удалось увеличить заготовки по сравнению с апрелем на 22,7 и 50% соответственно, но в целом за квартал зерновых и маслосемян было заготовлено 60 млн. пудов вместо 100 млн., которые требовались для выполнения годового плана. „Довесок" за последний квартал хлебозаготовительной кампании составил менее 10% от заготовок предыдущих трех кварталов и никак не мог оправдать то ухудшение отношения крестьян к Советской власти, которое произошло в эти месяцы.
Это ухудшение побудило сторонников продолжения нэпа потребовать отмены чрезвычайных мер. Их требование было принято июльским Пленумом ЦК. Однако противники Сталина в Политбюро Бухарин, Рыков, Томский сделали на этом пленуме принципиальную ошибку — не поставили прямо вопрос о снятии Сталина с поста генсека. Не исключено, что было уже поздно, и большинство ЦК поддержало бы Сталина, но это было необходимо для сплочения колеблющихся членов ЦК. Тогда исход борьбы предсказать было труднее. Во всяком случае сам Сталин опасался открытого столкновения, поэтому неоднократно на протяжении 1928 г. публично отрицал наличие разногласий в Политбюро. В закулисной же борьбе Сталин без труда переиграл своих противников, тем белее, что время работало на него. Дело в том, что отмена чрезвычайных мер сама по себе не могла восстановить подорванного доверия основной массы крестьян к политике партии. Требовались значительно более кардинальные шаги по возвращению к политике 1925 г., которые бы могли убедить крестьян в том, что чрезвычайные меры не повторятся. Снятие Сталина было как раз необходимо для осуществления таких действий и само по себе могло служить доказательством разрыва с политикой чрезвычайных мер.
Крестьянские хозяйства, не только зажиточные, но и середняцкие, потеряв стимулы к развитию производства, стали его свертывать. Особенно болезненно шел этот процесс в районах товарного зернового хозяйства. Например, на Северном Кавказе посевные площади осенью уменьшились даже по официальным данным ЦСУ на 18%, а по оценке председателя организационно-планового бюро Госплана РСФСР П.Парфенова не меньше чем на 31%. Осенью 1928 г. Парфенов подробно знакомился с положением дел на Северном Кавказе и 22 ноября, по совету Калинина, направил докладную записку в ЦК. В ней он изложил свои впечатления от пребывания на Северном Кавказе и нарисовал яркую картину развала всей сельской жизни в результате применения чрезвычайных мер.
Парфенов сообщал о потере интереса крестьян к повышению культуры сельскохозяйственного производства после лишения избирательных прав многих крестьян-культурников в начале 1927 г. „Агрономы отмечают, что за последние два года к ним совершенно никто не обращался с вопросами производственного значения". Те же крестьяне, которые, например, вырастили при содействии агрономов племенной скот, были в соответствии с принятым в апреле 1928 г. новым положением о сельскохозяйственном налоге обложены в индивидуальном порядке, а не по общим ставкам. Для них налог был увеличен в несколько раз. Тысячи крестьян было, по словам Парфенова, „окулачено, а потом разорено только за то, что они завели себе машины, хороших жеребцов и племенных коров, дома покрыли железом, мыли полы и ели на тарелках". Отсюда он делал вывод: „Как можно всерьез требовать сейчас от мужика, чтобы он культурно вел хозяйство, культурно обрабатывал землю, культурно ухаживал за скотом и за жильем, когда каждый грамотный (да и не только грамотный) мужик знает тысячи конкретных фактов, режущих глаза и нервы, которые утверждают его в обратном, что этим теперь заниматься весьма рискованно: запишут в кулаки, поставят вне закона, выгонят детей из школы, обложат непосильным налогом".
Изгнание детей зажиточных крестьян из школы, о котором упоминал Парфенов, являлось следствием решения местных партийных органов принимать детей в сельские школы по классовому принципу — вначале детей бескоровных, затем однокоровных и т.д. Так как школьные здания были небольшими, для детей более обеспеченных крестьян не осталось мест. Их родители бросились продавать коров и, получив справки об их продаже, снова направились в школы, но уже было поздно. Когда же начались холода, дети бедняков, не имевшие теплой одежды и обуви, не смогли ходить в школу. В итоге и коров распродали, и школы оказались полупустые.
В результате чрезвычайных мер даже в таком сравнительно богатом районе, как Северный Кавказ, возникли серьезные продовольственные трудности. В крупных городах появились громадные очереди за хлебом, была введена карточная система. „В некоторых городах (Темрюк, Краснодар) в очередь за хлебом становятся почти с вечера", — констатировал Парфенов. Усилился поток мешочников в станицы Кубани из районов потребляющей полосы. Парфенов отмечал, что „вокруг многих станиц расположились целые таборы беженцев". Усиление напряженности в деревне привело к резкому росту хулиганства и грабежей. Как писал Парфенов, „после 5-ти часов вечера, когда стемнеет, на улицу показываться не рекомендуется, особенно приезжему человеку или человеку с портфелем, вас закидают грязью, изобьют палками, а портфель могут отнять". Такая реакция была связана с тем, что крестьяне именно в чужих людях, особенно начальственного вида, видели виновников своих бед. Парфенов замечал, что в ходе чрезвычайных мер пришлось заменить многих председателей станичных советов работниками, присланными из других мест, которые не имели родственных, соседских, дружеских связей с местным населением, мешавших местных работникам осуществлять репрессии.
Вся обстановка, сложившаяся в деревне в результате применения чрезвычайных мер, побуждала крестьян, в первую очередь тех, кто лучше других понимал, что происходит, покинуть село, перебраться в город. На это обращал внимание и Парфенов: „Быть рабочим — мечта подавляющего большинства как казаков, так и иногородних".
В то же время сами рабочие, испытывавшие в последние месяцы 1928 г. продовольственные трудности, никак не могли быть довольны создавшимся положением. На общем собрании рабочих и служащих Подольского механического завода по случаю посещения его Калининым 5 октября 1928 г. многие выступавшие ругали Советскую власть, утверждали, что при царизме жить было лучше, требовали от руководства страны срочно улучшить положение. Например, один из рабочих говорил: „Примите экстренные меры, т. Калинин, а то вам по шапке попадет". Попытки выступавших коммунистов защищать политику Советской власти прерывались аудиторией.
В условиях массового недовольства политикой партии те руководители, которые поняли ошибочность взятого курса, не решились открыто выступить против него. Они боялись, что открытый раскол усилит враждебные Советской власти силы и будет поставлена под угрозу руководящая роль партии в стране. Это была безусловно ошибка. Как уже говорилось, их своевременное открытое выступление (не позже чем на июльском Пленуме ЦК 1928 г.) могло бы сплотить членов партии — противников сталинского курса. А то, что таковых было немало, видно хотя бы из факта снятия многих партийных и советских работников за отказ от применения чрезвычайных мер. Лидеры „правого уклона", вероятно, считали, что со временем, когда губительные последствия сталинского курса станут проявляться еще отчетливее, им будет легче его победить. Но они не учли психологии большинства членов ЦК. По мере того, как обострялось недовольство народа, многие члены ЦК укреплялись в мысли о том, что во главе страны должен стоять именно такой лидер, как Сталин, способный навести порядок и удержать власть партии. Кроме того, были и такие руководители, которые поддерживали Сталина потому, что пришли к выводу — Сталина победить все равно не удастся и выступление против него может только лишить их привилегированного положения.
Источник: Голанд Ю.М. Кризисы, разрушившие НЭП. - М., 1991
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2011-10-24 07:14 pm (UTC)no subject
Date: 2011-10-24 07:15 pm (UTC)no subject
Date: 2011-10-24 08:54 pm (UTC)no subject
Date: 2011-10-24 10:17 pm (UTC)no subject
Date: 2011-10-25 06:44 am (UTC)no subject
Date: 2011-10-24 10:17 pm (UTC)no subject
Date: 2011-10-25 06:44 am (UTC)no subject
Date: 2011-10-25 10:41 am (UTC)no subject
Date: 2011-10-25 11:09 am (UTC)Обязательно Климина "Российское крестьянство в годы новой экономической политики 1921-1927" в двух томах и "Российское крестьянство в первый период сплошной коллективизации сельского хозяйства 1930-1932 гг."
Ну, и документы. "Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927 — 1939. Документы и материалы." В 5-ти тт.
И фонд "Демократия" начал выпускать сборник документов "Голод в СССР 1929-1934". Пока, насколько я понимаю, только первый том вышел в двух книгах.
Ну, и от этого уже плясать вглубь...
no subject
Date: 2011-10-25 11:14 am (UTC)no subject
Date: 2011-10-25 11:57 am (UTC)no subject
Date: 2011-10-25 12:06 pm (UTC)no subject
Date: 2011-10-25 12:08 pm (UTC)И, кстати, меня всегда занимал вопрос: если тут вот всякие вредители тенденциозно подбирают документы, то что мешает сторонникам отличной точки зрения выпустить свои сборники документов?
no subject
Date: 2011-10-25 01:11 pm (UTC)no subject
Date: 2011-10-25 01:18 pm (UTC)no subject
Date: 2011-10-25 05:21 pm (UTC)(А.Н.Яковлев Черная книга коммунизма Перевод с французского Предисловие)
no subject
Date: 2011-10-25 07:20 am (UTC)Сталин: «Все данные говорят, что урожайность крестьянского хозяйства можно было бы поднять в продолжение нескольких лет процентов на 15-20. Сейчас имеется у нас в употреблении не менее 5 миллионов сох. Одна только замена их плугами могла бы дать серьёзнейший прирост производства хлеба в стране. Я уже не говорю о снабжении крестьянских хозяйств известным минимумом удобрений, очищенными семенами, машинами мелкого типа и т.д. Метод контрактации, метод заключения договоров с целыми деревнями и сёлами на предмет снабжения их семенами и т.д. при обязательном условии получения от них соответствующего количества хлебных продуктов - этот метод является лучшим способом поднятия урожайности крестьянских хозяйств и вовлечения крестьян в кооперацию.
Из беседы со студентами Института красной профессуры, Комакадемии и Свердловского университета 28 мая 1928 г.
no subject
Date: 2011-10-25 07:27 am (UTC)no subject
Date: 2011-10-25 09:53 am (UTC)Бюро сельскохозяйственной экономики
Доклад на основе посещения СССР в сентябре-октябре 1934 г.
Источник Originally posted by sergey_mazanov at
В Москве мы столько наслышались насчет шпионажа и нежелания властей сообщать факты, что в Ростове и Днепропетровске мы несколько опасались задавать вопросы. Но по прибытии в Харьков мы смогли более интимно ознакомиться с сельскохозяйственной структурой области.
В 1930 г. в Харьковской области было всего лишь 700 тракторов, главным образом американского происхождения. В 1934г. имелось 6400 тракторов - главным образом русского производства, сконцентрированных в 127 МТС и распахавших 3 миллиона га.
Наше первое соприкосновение с сельской жизнью и коллективным ведением хозяйства имело место вблизи Харькова в селении Ольшня - большом городе с 10 тыс. жителей, из коих 8 тыс. работают в колхозах. Прежде это село было окружено полосками земли в несколько ярдов ширины и до тысячи и больше ярдов длины. Каждый крестьянин владел одной или несколькими полосками, разбросанными на различном расстоянии и в различных направлениях от центра села. Долгие часы уходили на ходьбу от одного мелкого участка к другому в период вспашки, сева и уборки. Тысячи этих узких полосок были слишком малы для применения каких-либо машин, более сложных, чем плуг или простая косилка. Посев производился вразброс, и по краям невозможно было не забросить семена на соседние полоски.
no subject
Date: 2011-10-25 10:12 am (UTC)no subject
Date: 2011-10-25 02:06 pm (UTC)no subject
Date: 2011-10-25 02:12 pm (UTC)Забаню я его, чувствую, рано или поздно...
За бестолковость в цитировании:)
no subject
Date: 2011-10-25 05:23 pm (UTC)Разве я виноват, что кто-то не понимает, а подробно обяснять долго.
no subject
Date: 2011-10-25 05:33 pm (UTC)Если вы искренне считаете, что одна единственная цитата может всё объяснить, значит, с вами действительно не о чем разговаривать.
Вы уж простите нас, тугодумных, но мы предпочитаем долго и муторно разбираться в том, что происходило в определённые периоды существования нашего государства.
Вам в нашей ущербной компании делать, наверное, нечего. Много букв, масса источников - это так скучно. А выбрать из кучи цитат одну самую правильную и истинную мы, наверное, вряд ли сможем.
Видимо, нам с вами не по пути.
Посему, извините, бан. Я предупреждал.
Не поминайте лихом.